Потерянный рай
Этот лиричный текст из ПР73 с темой «Дом-квартал-город» наследует структуре номера в обратном порядке: фокус воспоминаний Сергея Мишина постепенно смещается с города его детства — Самары — на двор и дом, в котором он провел первые 25 лет своей жизни. И нет для нас как для редакции ничего более вдохновляющего, чем прекрасно пишущий, думающий и чувствующий архитектор.
Этот текст — не исследование. Скорее это просто попытка описать исчезнувший мир.
Город
Он был небольшой, уютный и очень удобный. Странно, но тогда было отчетливое ощущение, что улица Садовая — это не совсем еще город, а больше окраина, почти деревня. Цивилизация начиналась от Самарской улицы, где стояли большие каменные дома и ходили троллейбусы, и продолжалась вниз, в сторону Волги. А по нашей улице еще ездила телега с ассенизационной бочкой. Возница и мохноногий першерон были того же цвета, что и ряд шлепков, оставляемых на дороге.
За забором голосил петух, а в небе под свист Мишки-голубятника кружили белые турманы. На уличных крылечках сидели деревенского вида старушки, чье вечное оцепенение сменялось кратковременным оживлением при появлении молочника с громыхающими бидонами или татарина с леонардовского вида передвижным точильным кругом и пронзительным «точу ножи-ножницы».
Местоположение нашего дома позволяло достичь любой точки аттракции в пределах пятнадцати минут, а самым долгим и захватывающим путешествием была ежегодная поездка на трамвае (деревянном внутри) до поляны Фрунзе, где находился пионерский лагерь.
Мои тогдашние пути были такие.
Булочная на углу Садовой и Рабочей улиц (изображений не сохранилось), где, потыкав для виду привязанной на бечевке вилкой в разложенные на стеллаже хлеба, ты покупал французскую булку, с отгрызаемой по дороге верхней, лопнувшей от жара корочкой, и пригоршню «морских камешков» на утаенную сдачу.
Школа № 25 (фото 1). Мои верные слоны и бабочки, сбежавшие от стыда атланты, полуголые нимфы, резвившиеся на потолке кабинета физики, огромный, восьмигранный, бемского стекла аквариум, стоявший в эркере.
Художественная школа Зингера (фото 2). Деревянный этюдник больно бьет по коленям. Безнадежно коричневая крынка на синих и красных складках драпировок, загадочное слово «сезанн», бутылка рислинга на пятерых — на пленэре в скверике у заправки.
Дворец пионеров (фото 3). Бассейн с четырьмя бронзовыми лягушками, извергающими изо ртов тонкие струйки, и их живыми собратьями, которых зачем-то требовалось терзать током, а затем умерщвлять и препарировать.
Кинотеатры «Смена» и «Первомайский». В «Смене» крутили преимущественно детские фильмы, в «Первомайском» же шли блокбастеры типа «Фантомаса» или полузапретной истории про Анжелику. Приходить надо было за полчаса до сеанса, чтобы насладиться мороженым в вафельном стаканчике или газировкой с сиропом, напускаемым из одного из трех разноцветных вращающихся конусов. В фойе имелась крошечная сцена, где перед сеансом роскошных пропорций женщина в бархатном платье пела что-то под джазовый оркестрик.
В обширном здании на площади находилась библиотека (фото 4), семантически безупречно разместившаяся как раз под атлетом в шароварах, годами силящимся прочесть страницу каменной книги. Ясно было, что мысли его заняты вовсе не книгой (вероятно, «Капиталом»), а подружкой в дезабилье, обитающей в нише противоположного ризалита, но бдительная чугунная спина Куйбышева не дает им возможности соединиться.
Зимой, между осенним и весенним парадами, площадь превращалась в два катка, разделенных снежной горкой. Ноги и по сю пору помнят блаженное чувство погружения в теплое чрево валенок после освобождения от обледеневших коньков-канадок.
Путь через площадь приводил к воротам Струковского сада, где зимние аллеи заливались льдом, под желтым светом фонарей из репродукторов раздавалось «Домино» и вихрем проносились франты в белых шерстяных носках, а более степенные граждане катали своих подруг на финских железно-реечных креслицах. Летом в избе-читальне, похожей вовсе не на избу, а скорее на барселонский павильон Миса, можно было полистать подшивки «Крокодила», «Знания — силы», а то и «Иностранки», привязанные к столам бечевкой. Там мне удалось как-то сразиться в сеансе одновременной игры с заезжим гроссмейстером, снисходительно похвалившим меня за неизвестный в шахматной теории дебют.
Дальше дорога вела к большой реке...
Двор
Только после окончательной победы над ГКЧП мама показала мне, с условием хранения тайны, гербовый документ конца XIX века, согласно которому нашей семье принадлежали все три дома в этом дворе, а также еще пять каменных и деревянных строений в Самаре. На плане, нарисованном по памяти, видно, что главное, хозяйское строение располагается в середине землевладения, разделяя его на два двора — парадный и задний. Этот большой одноэтажный дом был украшен богаче других: имел наличники пропильной работы и резное овальное солнце над входом. На улицу выходил двухэтажный дом, вероятно доходный, а маленький боковой флигель, вероятнее всего, занимала прислуга. В наше время все перевернулось, и в бывшем доходном доме поселился товарищ Бирюков, начальник облочистки, владелец персональной ванной комнаты, желтого телефона и бежевой Волги-21, отец объекта первых моих грез, нежнейшей Оленьки Бирюковой.
Поверхность первого двора напоминала известную картину Поленова «Московский дворик» (1878 г.) — излучистые дорожки из утоптанного пятками желтого грунта рассекали там и сям выгоревшую траву, образуя узлы проплешин на пересечениях путей или в местах активности населения. Так, к примеру, никогда не зарастало муравой место для игр в вышибалу, чику или штандер. Другой, невидимый глазу и почти совпадающий с рисунком дорожек, паттерн — это нервная сеть связей, временных альянсов, дружб и ненавистей между жильцами.
Первый двор служил местом парадной жизни и коммуникаций с городом: сюда приходила тетенька-почтальон и раздавала корреспонденцию, заодно рассказывая обитателям здешних лавочек об актуальных событиях, выполняя в какой-то степени роль исчезнувших странствующих баянов и менестрелей или не появившихся еще фейсбучных лент. Сюда прикатывала грохочущую тележку с алюминиевым бидоном молочница, и заворачивал упоминавшийся уже ранее точильщик ножей, умевший испускать волшебные искры из наждачного круга.
Второй, задний двор жители называли сад, или более ласково — садик. Это был тот самый мифологический hortus conclusus, закрытый сад, земной прототип Эдема. Туда вела незаметная, тенистая аллея, заросшая слева сиренью, а справа, вдоль дома, жасмином и акацией. Аллея приводила в старый вишневый сад, изобильный настолько, что считалось особым шиком, лежа на теплой толевой крыше сарая, есть вишни без помощи рук, просто склевывая их со склонившихся от тяжести веток, а потом лихо выплевывая косточку. Из прочных вишневых веток хорошо получались индейские трубки, рукояти навах и томагавков.
Рачительные соседи и здесь разбили овощные грядки, и особенно вкусна была стыренная оттуда и схрупанная на месте молодая морковка. В оговоренный заранее весенний день все население двора сходилось на сбор сирени. Меня как наиболее тщедушного, а потому выдерживаемого самыми дальними, тонкими и труднодоступными ветвями, запускали на дерево и снизу направляли на наиболее пышные соцветия. В этот вечер между ошалевшими от роскоши букетов и сиреневых запахов соседями наступали мир и благоволение.
Дом
Cоциальный срез в период расцвета дома выглядел так. Две самые роскошные комнаты занимала наша семья. В самой большой, о четырех окнах угловой комнате обитала странная пара: моя бабушка и дядя Коля. Это был очень высокий и большеусый старик с выправкой генерала от инфантерии. Как выяснилось после его кончины, он и был генералом, георгиевским кавалером и имел парадную шпагу, врученную ему Его Императорским Величеством. Фамилия дяди Коли была Урусов.
С бабушкой у них было двоюродное родство. Много позднее я догадался, где чета Винов свила свое инцестуальное гнездышко. Комната была условно разделена на мужскую и женскую половины с помощью готического вида буфетов.
Следующую комнату занимали артисты оперного театра, супруги Констанция Петровна и Лев Вадимович Харламовы, а также дочь их Натуся. Натуся день-деньской мучила скрипку, в итоге домучившись до ансамбля скрипачей Большого театра.
Рядом жили дорогие мои баба Шура, дядя Ваня и их сынок-хулиган Мишка Варсоба. В город они переехали из села Похвистнево, но ментально переехали не до конца, и потому у них царил полудеревенский уклад: под нашим домом был устроен курятник, а по дому бегали цыплята. Иногда с вздохами вожделения заводили Варсобы разговор и о кабанчике, на что культурные Харламовы обычно только заводили глаза. Варсобовский угол в сенях был плотно забит пахучим деревенским припасом.
В голоштанном возрасте я был равно привечаем обеими соседскими семьями: оторвавшись от блистательного эндшпиля у Льва Вадимовича, я усаживался на домотканые колени дяди Вани и лакомился варсобовским деревенским, розоватым, со щетинками, кусочком сала, что, наверное, и определило некоторую двойственность моей натуры.
Дальше шла комната, в которой жили мы вчетвером. Она была узкая и длинная, зато имела супербонус: выход на обширную крытую террасу. Терраса была универсальным пространством: в жаркие летние ночи мы перебирались туда с раскладушками, в дождь там хорошо игралось в бильярд с железными шарами, в карты или шахматы. Первая сигарета, липкий стакан портвейна, запуск пленочной ракеты, эксперименты с карбидом и неуклюжий поцелуй — все это вершилось под ее провисшей с годами крышей. Задняя стена террасы была обшита деревянными досками, на которых каждое поколение исправно оставляло свои надписи и рисунки. Мелом и гвоздем, ножиком и увеличительным стеклом писали мы разные слова. За прошедшую сотню лет стена покрылась почти нечитаемым многослойным паттерном, состоящим из текстов и изображений.
В следующей комнате поселился Мишка Варсоба, с годами незаметно мутировавший из поджарого хулигана в упитанных очертаний Михал Иваныча, владельца подержанной «Победы», под капотом, картером ли которой и суждено ему было скоротать оставшуюся жизнь.
При кухне, в подслеповатой комнатке обитала ничейная бабушка, имени которой никто не знал, и, когда она истаяла, туда вселился ее сын, пожилой и молчаливый Григорий Середа, служивший, по непроверенным слухам, полицаем у немцев, но отсидевший свой срок и ставший теперь тихим коллекционером марок королевства Бурунди.
Двери всех комнат выходили в обширный коридор, ничем особо не примечательный. В нем стояли рундуки, прислоняясь к которым, курили мужчины, на полу рассыпались на просушку яблоки и картошка, а вечерами играли деревянными молоточками в забытую сейчас игру крокет, неведомо как залетевшую к нам из аристократического Wimbledon Club.
Рундуки были сверстниками дома, встроенной мебелью. Наклонные крышки их были такой высоты, что на них было чрезвычайно удобно опираться полусидя. Один из рундуков был наш, и однажды, в предчувствии своих будущих археологических занятий, я предпринял в нем глубинные раскопки. Пройдя несколько малоинтересных с научной точки зрения поздних культурных слоев, я дошел до слежавшихся пластов довоенного времени, обнаружив войлочные, с кожаной оторочкой бурки, еще глубже, под нэпманской чесучой, виднелись облупленные кожаны эпохи военного коммунизма и васнецовские буденовки, под которыми стыдливо лиловели декадентские шелка, и где-то уж совсем в глубине тлела непокорная киноварь стрелецких кафтанов.
Из общей кухни можно было попасть в холодные сени, дверь в которые была обита потрескавшимся дерматином, с торчащей отовсюду ватой. Сени, при отсутствии холодильников, были забиты запасами продовольствия, банками с огурцами и грибами, а с потолка, оберегаемые от мышей, свисали воблы и заиндевевшие рогожные мешки с пельменями.
Дом наш подвергался постоянному технологическому апгрейду, заботливо производимому хрущевским тогда государством. По-началу мы ходили с ведрами и бидонами к уличной колонке. Потом в доме появился водопровод и теплый туалет. Дровяные печи были переоборудованы в газовые, не утратив своих замечательных белых изразцовых стенок, выходивших в каждую комнату. Позднее появились чугунные батареи парового, как тогда говорили, отопления. Потом залили мертвым асфальтом первый, поленовский двор. Потом померзли вишни, и дядя Ваня спилил весь сад под корень. Потом сломали все три дома и построили на их месте многоэтажное здание...
Первые и, возможно, лучшие свои 25 лет я провел в этом доме. Я отчетливо помню, где через мой двор проходили муравьиные тропы, и могу указать место, где молодой шампиньон проклюнулся через новый асфальт. Тогда я не был способен анализировать устройство мира, сейчас же, когда «проклюнулась» способность к анализу, этот мир исчез.
27 марта 2014 года, Санкт-Петербург
.JPG)